Категории

Ляля рассказы

Сказка о Рапунцель

Былинки. Снег. Детские рассказы

Лайфстайл

Коллеги и друзья приехали в МХТ почтить память легендарного артиста

Главная тема

Смерть видеодрому, вечная жизнь новой плоти!

Лайфстайл

Алексей отметил 35-летний юбилей

Лайфстайл

Актриса хочет привлечь к ответственности клеветников

Лайфстайл

Премьера сериала

Новости кино

Лучшим режиссером признали Владимира Котта.

Ролики фильмов

Две сороколетние подруги влюблены в парня вдвое моложе их.

Источник: http://www.kino-teatr.ru/kino/movie/post/110292/content/

Ирина Муравьева

Ляля, Наташа, Тома

(повести и рассказы)

Повести

ЛЯЛЯ, НАТАША, ТОМА

На эту фотографию я наткнулась почти случайно. Вообще, когда мы проходили таможню, я больше всего боялась, что тот белесый, с усиками, не даст мне провезти фотографии. Оставляла людей. Увозила лица. Оставляла могилы, увозила живых, замеревших в потускневших изображениях: на крыльце с собакой, среди именинных бутылок, под пляжным тентом, в съехавшей соломенной шляпе, с детьми на руках и детьми на коленях…

Бабулина, маленькая, с успокаивающим взглядом, была у меня в кармане. Но белесый и альбом пропустил. Вытащил почему-то кончиком перочинного ножа мою детскую – худая, с выпирающими ребрами девочка на огромном коктебельском камне. Профиль с бантом, обращенный в небо, а там, где волны, чернильным карандашом: «Мичтаю о щастье». На эту фотографию он почему-то смотрел неоправданно долго, подозрительно. Потом аккуратно вставил обратно и альбом захлопнул. На лице мелькнуло: «Эх, была не была!»

Итак, я все это вывезла, всю глянцевую груду, и эту карточку… Господи, она совсем стерлась, но я понимаю, что на ней терраса нашей дачи, тогда еще не застекленная, и все это давным-давно, до моего рождения, но кушетку, похожую на таксу, я помню, а вот соломенный стол – нет, не помню, наверное, выкинули потом или подарили, а на незастекленной террасе они втроем: на кушетке мама и Ляля, а за соломенным столом – Наташа. На головах – венки из ромашек. И у моей мамы, обхватившей Лялю правой рукой, левая – на кошачьей голове, ибо кошка спит на ее коленях (знаю, что была до моего рождения розовая кошка Роза!), у моей мамы лицо грустное, как всегда на всех фотографиях, словно специально для того, чтобы я, ее почти не заставшая, ощущала, что ей всегда было грустно. Да, так и застыло: правая рука на Лялиной шее, левая – на розовой шерсти. На голове – венок из ромашек. Сбоку сирень, свешивающая темную зелень прямо на кушетку, на Лялины плечи, на мамину руку, на кошачью голову. А меня еще не было.

Война кончилась, они учились в институтах. Все в разных, но дружны были по-прежнему, как в детстве. Ах, конечно, жизнь все перемешивает, дворники роднятся с князьями, и все это прекрасно, но так случилось, что эти три девочки были из «бывших», и их тонкокожие хрупкие жизни чувствовали бессознательную опасность. Они знали, например, отчего Томина мама всю ночь соскабливала с синих тарелок золотую строчку «За веру, Царя и Отечество», когда забрали мужа рыжеволосой голубоглазой Ольги, которую за красоту звали Светиком, и знали они, отчего Наташин отец пил, пропадал на скачках и, наигрывая на гитаре цыганские романсы, говорил своей цыганке-жене, которую когда-то, в лучшие времена, выкрал из табора:

– Что сердишься, душа? Как деды мои жили, так и я живу, а на них, – тут он делал не совсем приличный выразительный жест, – … хотел!

Она в ответ только туже заворачивалась в полустертую шаль и молчала, медленно затягиваясь длинной папиросой.

А Ляля, жившая в подвале с матерью, сестрой и двумя старыми девами тетками, вообще стеснялась на свете неоправданно многого: своей французской фамилии, картавого «р», теткиного пенсне, бедности, пасхальных праздников, которые, на бедность невзирая, мать ее справляла со старинной обильностью и приходивших девочек одаривала причудливо раскрашенными яйцами и вышитыми салфетками с голубками и незабудками. И был им знаком еще один, совершенно особый страх, изредка выражаемый еле произносимыми буквами «НКВД», серый и гнетущий, похожий на серое здание на Лубянке с остробородым жилистым памятником в длинной шинели.

Только Наташе и Ляле Тома могла сгоряча проболтаться, что отец никогда не называет Ленина иначе как сифилитиком, и сказала она это смутившись, шепотом, когда они втроем шли по Смоленской, возвращаясь домой в свои заваленные снегом переулки – Неопалимовский и Первый Тружеников, – шли быстро, насквозь промерзшие в тонких ботиках и вязаных платках. Им было почти семнадцать, кончалась последняя школьная зима сорок пятого года, и они только что отстояли длинную нелегкую очередь в Мавзолей, где он и лежал в гробу, под стеклом – весь сморщенный, желтый, как старый лимон. Сифилитик.

Через несколько месяцев, в прозрачный июльский день, они как-то особенно долго и радостно гуляли по лесу, купались в заросшем кувшинками маслянисто-черном лесном озере и неожиданно набрели на целое поле ромашек. Нарвали три огромные охапки, сплели венки, украсились ими и, вернувшись на дачу, застали там долговязого пожилого соседа со странным для мужчины именем Лёля, давно, глупо и безнадежно влюбленного в Тому, который тут же и сфотографировал их на не застекленной еще террасе. А потом Наташа, в которой часто просыпалась ее цыганская кровь, воскликнула, глядя на веселые златоглазые ромашки:

– Ну, что? И куда их девать, эту гору? Поехали продадим!

И Тома радостно подхватила, а Ляля, как всегда, покраснела и согласилась. На привокзальном пятачке их ромашки расхватали неожиданно быстро, и только у Ляли еще оставались три букетика, когда он подошел – грузный, широкоплечий, в расстегнутой белой рубашке. Опираясь на костыли, он остановился перед ними, задержался глазами на длинноглазой, чернобровой Наташе – первой красавице всегда и везде: в школе, на улице, в музыкальном училище, – потом перевел их на кудрявую, огненно вспыхнувшую Лялю и сказал, лаская ее своим прищуренным властным взглядом:

– Почем цветочки?

Чувствуя, как раскаленная кровь заливает ее грудь, спину и плечи, опущенными глазами видя только его подшитую пустую штанину, она ответила вдруг охрипшим, не своим голосом:

– Рубль.

– Ну, давай два, чтоб никому не обидно, а то тебе тут стоять да стоять, погулять не успеем, – пророкотал он и дотронулся до ее руки большой ладонью.

Обратно на дачу они возвращались вдвоем, оставив ее с незнакомым одноногим мужчиной, который насмешливо и успокаивающе помахал им вслед, когда, удивленно оглядываясь, они уходили, а она оставалась.

Они тряслись в электричке, подставив волосы теплому вечернему ветру, электричка с грохотом останавливалась на тускло освещенных дощатых перронах, пахло жасмином, стрекотали ночные цикады, они подставляли лица свистящему в открытое вагонное окно ветру и не понимали еще, что вот оно, начало.

Гранитная лавочка была влажной от недавнего дождя. Сели, и он сразу обхватил ее правой рукой и сжал так крепко, что она испугалась: а вдруг образуются красные пятна? Но промолчала, а он, все крепче и крепче сжимая это тонкое плечико, левой свободной ладонью повернул к себе ее лицо и стал неторопливо разглядывать его, как разглядывают картинку в журнале.

– Значит, Ляля? Это что же – Ольга или Елена? А фамилия почему французская? С Наполеоном в Москву въехала? Да ты расскажи мне, не бойся…

И, понимая, что никакой ее рассказ не нужен ему, она прошептала все-таки несколько бессвязных слов, извиняя свою французскую фамилию, и, не закончив, вздрогнула всем телом, почувствовала прикосновение его пальцев к своей груди, там, где была расстегнута темно-зеленая вязаная кофточка.

– Ты знаешь, она сошла с ума! Просто потеряла рассудок! Она же ему дышать не дает! Встречает у проходной каждый вечер! Каждый! Я уж не говорю, что она его кормит, из дома таскает почем зря! Ирина Августовна все видит и молчит. И Муся молчит. И Полина. Они ведь всегда все молчат. Или плачут. Я ей вчера позвонила почти в двенадцать. Ее не было. Я думаю, она не ночевала дома, она у него была. Я просто чувствую! Ну, Томка, ну, что ты молчишь?

– Я не молчу. Она не ночевала дома, я знаю. Она в три часа ночи пришла к нам. Пешком. С Шаболовки. Он ее выгнал.

– Что-о-о?

– Да господи, выгнал, и все! Он пьян был. Совсем. У него было отвратительное настроение. Он сказал, что она ему больше не нужна. И она рыдала, как… Я тебе передать не могу, это какой-то кошмар! Ввалилась к нам ночью, распухла, дрожит, сказала, что он ее выгнал, а ей без него – только в пруд. Да, в пруд. Или в речку. И мама ей говорит: «Да он же ведь зверь, пьяный зверь! Что ты в нем нашла?» А она, как Жанна д’Арк: «Я этого слышать не хочу! Вы не должны так говорить!» Ты же помнишь, как она летом самовар одна на спор выпила? Чуть не лопнула! Вот и сейчас: лопнет, а никого не послушает!

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=110327&p=1

ля ля ля - хочешь праздника (2010г.)



ля ля ля - хочешь праздника (2010г.)

Прошло три недели как кончился этот сказочно неожиданный фестиваль, тело вернулось и всё что к нему прилагается на всех планах тоже, но какая-то часть так и осталась в горах или это горы поселились в моём сердце... Что можно сказать окунувшись вновь в ощущения феста - ПАСИБУЛИЧКИ! Это нереально-восхитительное путешествие... Сравнить просто не с чем, увиденное, пережитое не поддаётся переводу на самый богатый и разнообразный русский язык, а всё равно хочется, хочется поделиться и пусть это будет акварель, а не масло на огромнейшем холсте открытого сердца...

С чего начинается фест? Конечно с дороги! А у меня с поезда,нам было весело (особенно мне, так как сев в поезд меня поперло и чем ближе к месту назначения тем больше и больше, хи хик)... На каждой остановке поезда где можно было выйти, выходили, гуляли, на вкус пробуя новый город говорили ему "до свидания" и ехали дальше навстречу новым знакомствам... И так мы приехали... встретил нас "наш водитель" с лучистыми, смеющимися глазами волшебника :) с огромным терпением и позитивным настроением... Пока мы ехали до Таймази успел рассказать нам несколько легенд об этих фантастических местах, устроил пару экскурсий... провез по тонелю желаний, заставив громко хлопать в ладошки :) Получили кучу приятных впечатлений и подключились к горам... и мир понёс своих детей на вихре экстаза в неизведанные, но такие притягательные дали внутри себя...

Лирика,лирика, но без неё так тяжело собрать себя обратно и вернуть из волшебных гор :)

На любом фестивале йога всегда была основным блюдом и десертом одновременно.... а в Таймази...она была приправой к вкуснейшему, изысканному пиру энергии...

Утренняя йога, когда солнце встаёт из-за гор, согревая своим теплом и озаряя верхушки гор... разве можно закрыть глаза... вся йога с открытыми глазами... даже в наклонах... когда они вверх ногами ты не перестаешь смотреть на них... они принимают твои условия игры... и вот американские горки красоты начинаются... сердце , это единственный орган чувств который может вместить в себя весь бесконечно огромный букет переживаний,ощущений и т.д. эмоцции зашкаливает и ты уходишь в ноль и уже от туда наблюдаешь за происходящим с тобой и во круг тебя... ты как ребёнок... бесконечно счастлив от простового действия - быть! Быть в моменте, сейчас, ... вот ты лежишь на руках, а перед твоими глазами капелька росы висит на лепесте клевера... она вмещает целый мир... многообразие цветов переливающихся в ней завораживает, солнечный лучик как искорка отражается от ее бочка... сердце разрывается от радости, что тебе это доступно увидеть... Вдох... легкие наполняются чистейшим горным как хрусталь воздухом, свежим и ароматным... ты поднимаешь голову... Величественная скала одетая в солнечный свет меж двух мохнатых гор... как ракетка отбивает мячик, так и она возвращает твой восторг увеличенный в энной степени прямо в цель - в сердце... внутренний диалог прекращается сам по себе, ум "стоит раскрыв рот" и ему уже не чего тебе сказать... он восхищён и безоружен... ты созерцатель...

Голову ниже, а ногу выше... и вот солнечный луч втекает в твою стопу и течет огненной рекой по телу, растекаясь по всему телу...и вытекает через центры рук, а в руки течет энергия гор вливаясь в тело... и тело благодарно отвечает на эту ласку энергии ослепительной вспышкой нечеловеческого оргазма...

Оргазм вбирает тебя в себя как волна и ты не можешь дышать и кажется что лучше и быть не может как волна кидает тебя на грудь горы и пока ты завороженная и присмиревшая пытаешься осознать, она стекает с тихим шелестом ветра,а ты стекаешь по горе и хлопаешь глазами... мамочка, что это было? и тут в ответ уже гора возвращает тебе то, что ты ей отправила...уау!!!!!!!!!!!!!!!

Верблюд... и солнце в третий глаз...вновь путешествие, ты забываешь как дышать, тело себя не чувствует... ты паришь между хитросплетением узоров солнечной энергии... медитация в верблюде...

Ложимся-отдыхаем... глаза устремлены в небо... и тут небо падает в тебя!!!!! Растворение.... ты бескрайний лазурный океан... этот океан плещется у тебя в сердце, качает тебя на своих волнах и ты сама и есть это небо... ты создаешь маленькое облачко...оно растёт на глазах и вот у вас с ним почти телесная связь оно дышит в такт твоему дыханию... ты занимаешься с ним любовью... оно как трепетный любовник угадывает твое желание, потребность, ласкает каждый уголок твоего сердца, заставляя трепетать оргазмы на ресницах...а ты отдаешь ему всю любовь и радость... где облако? где ты? Ты - небо ! А облако в небе, значит в тебе...Волна экстаза растворения... и небо опять над тобой безупречно чистое... Что это было.... утренняя йога :))))

Источник: http://papaiboroda.ru/rasskazy-uchastnikov/rasskazy-uchastnikov/kavkaz-lyalya/
Интересное: